День начался не с дождя, как ожидалось, и утро оказалось солнечное, сухое и прохладное.

Деревья словно забыли, что на дворе сентябрь, и решили попридержать подольше на своих ветвях листву. Было воскресенье, и можно было поспать, понежиться в постели.

Катя лежала и смотрела в окно. Она была одна, совсем одна, и то, что сейчас должен прийти Никита, не радовало ее. Что он за человек? Почему ее так раздражает его правильность, серьезность и безмерное терпение по отношению к ней, Кате? Что нужно сделать, чтобы он не приходил? А что будет, если он действительно уйдет и больше никогда не придет? Станет ли ей от этого лучше?

До его прихода оставалось полчаса, надо было хотя бы одеться и поставить чайник.

Вчера, получив письмо от Родьки, из Москвы, она проплакала всю ночь, так было жалко себя. Ну учится он, ну Москва потрясающая, а дальше-то что? Зачем все это ей, Кате?

Родька Репкин, ее дорогой Родька, единственный в училище флейтист, хвастун и болтун, но музыкант до мозга костей, был в то же время практичен до смешного и из всего делал деньги.

Он не гнушался никакой работой, и, глядя на всегда подтянутого и одетого с иголочки Родьку, трудно было представить его грузчиком в овощной лавке или трубачом в похоронном оркестре.

Часть заработанных таким образом денег уходила на портного, старика-немца, у которого он некоторое время жил на квартире и который обшивал его; остальное копилось на флейту.

— Не могу же я с этой свистулькой ехать в Москву! — говорил он, показывая на свой инструмент. — Меня же с ней близко к консерватории не подпустят!

Они оба учились в музыкальном училище: она — на фортепианном отделении, он — на оркестровом. Училище находилось в райцентре, поэтому учащиеся были в основном приезжие. Близость областного города, в котором жила Катя, давала возможность частых отъездов домой, на выходные; Родька же был издалека, с Украины, и ездил домой лишь на каникулы.