Катя и Родька жили в общежитии.
— Тук-тук! — стучался Родька к ней в любое время дня и ночи. — Да открывай же ты скорее!
Он проскальзывал в комнату, где за ширмой при свете ночника укладывались спать Катины соседки.
— Эй, вы, дамочки, время детское, а вы спать собрались! Вы посмотрите, что творится на улице! Воздух-то какой!
Девчонки, привыкшие к Родьке, уже не обращали на него никакого внимания и, без стеснения прогуливаясь перед ним в ночных рубашках, нередко просили его принести ведро колодезной воды, что он охотно делал.
Потом Катя кормила его кабачковой икрой, и Родька, заправив церемонно за воротник белоснежной рубашки салфетку, уплетал икру, успевая при этом гримасничать и отпускать шуточки. Катя сидела уставшая, сонная и молча делала бутерброды.
— Ну что, опять идти? — спрашивала она после того, как все было съедено. Он многозначительно кивал головой, и они шли. Поднимались на второй этаж общежития, где располагались классы и концертный зал, затем спускались в холодный и сырой в любое время года подвал, из которого тоже сделали класс, маленький, с разбитым пианино, и Родька торопливо собирал флейту. Замирал, глядя на Катю волнующимися, блестевшими глазами, кивком головы показывал вступление, и они начинали играть. Катя аккомпанировала; глаза слипались, пальцы били мимо клавиш.
— Что с тобой? Что за лажу ты несешь?! Ну-ка, быстренько соберись и еще разок, с самого начала. Или нет, лучше с третьей цифры…
Постепенно сонливость пропадала. Катя увлекалась, и дуэт звучал уже слаженно, вдохновенно. То набирая высоту, то обрываясь и ломаясь в мучительных пассажах, пела флейта.
— Вот умница, спасибо тебе, — говорил ей взмокший и уставший Родька. — Хорошо, если бы вот так же прозвучало на экзамене. Дай-ка я тебя за это поцелую.
Пришел Никита, принес с собой запах дымных осенних улиц и хорошее настроение. Он пил чай и рассказывал что-то веселое, интересное, но она его почти не слышала, была рассеянна и молчалива, потом попросила починить антресоль. Она смотрела, как он снимает рубашку, как напрягаются его мускулы под загорелой кожей, как ладно и аккуратно он работает, и не понимала, что же ее так раздражает в нем. «Быть может, то, что он безукоризнен?