Катя отложила учебник гармонии, который по привычке взяла со стола.

— Туши, Лохман, туши. И пожелай мне ни пуха…

— Ладно, — отозвалась Лорка. — Ни пуха…

Плеск воды, звонкие девичьи голоса, звяканье посуды, ритмичные пассажи гамм и аккордов, командный голос комендантши-алкоголички — вот примерная утренняя симфония общежития музыкального училища.

В самом училище в этот ранний час было намного тише, спокойнее, и Катя пошла туда.

Она зашла в класс и принялась греть пальцы.

Она дышала на них, но пальцы не слушались, не согревались. Вальс она проиграла медленно, быстрый темп не удавался. Пробовала петь, но не слышала собственного голоса.

Ровно в девять она открыла класс, где ее должен был прослушивать Гартман. В классе было по-утреннему свежо и чисто, со стен смотрели ярко освещенные солнцем портреты композиторов-классиков.

У окна стоял красивый молодой человек.

Что-то в его внешности было восточное, то ли тонкий нос с горбинкой и ярко-красные губы, то ли строгая черная бородка. Его звали Артуром Яновичем, он был новым учителем гармонии и полифонии. Те учителя, которые знали его раньше по учебе в консерватории, поговаривали не без ехидцы, что не задерживается он подолгу на одном месте, что ему, композитору, для творчества постоянно нужна смена обстановки. Ходили легенды, что жен у него много, в каждом городе — по жене.

— Это ты пишешь музыку? — спросил он, поворачиваясь к оробевшей и вконец растерявшейся Кате.

— Да.

— Ты принесла ноты? Ты записала свои сочинения?

— Не все. То, что не записала, проиграю так, на память, или спою.

Он пригласил ее к пианино и вернулся к окну, И с этой минуты Катя не помнила себя.

Она играла и уже не думала ни о пальцах, ни о том, что рядом стоит настоящий композитор, который через некоторое время скажет ей что-то важное.