— Кажется, «Настроения»…

— Чьи настроения? Это его, что ли, настроения? Его?!

… — Тук-тук, Катька! — Он вошел, как всегда, тихо, сел на свой стул. — Опять икра?

— Сало, сыр, чай. Будешь?

— Буду, еще как буду. Я женюсь, зайчонок.

— Женись-женись, тебе налить чаю?

— Я не шучу. Ты не представляешь, сколько перспектив открывается сразу!

— Давай чашку, чего сидишь?

Он посадил ее на колени и крепко обнял.

— Помнишь, я ездил в Москву? Мне нужно быть там, там мое место, и она оттуда. Она любит меня. Родители — Крезы. Прости меня.

Ты знаешь, что я всегда любил только тебя, и сейчас тоже, и что никакая другая женщина мне не заменит тебя… Но я хочу учиться, да и муж из меня никакой…

— Уходи. — Она высвободилась из его рук, встала. Хотелось расцарапать, разбить это красивое, лживое лицо, эти руки, эти губы, способные преданно целовать лишь флейту.

— Я уезжаю завтра, зайчонок. А сейчас я никуда не уйду от тебя.

— Тогда уйду я. — Она, как слепая, подошла к столу, взяла карандаш, резинку, тетрадь.

В тот вечер родилась первая пьеса цикла «Мое настроение». В высоком регистре, жалобно, как птичий крик, дрожат и трепещут шестнадцатые, им вторят осторожные басы, глубокие и глухие. Пьеса называлась «Разочарование»…

…Гартман назвал пьесу «Одиночество» и главную тему поручил скрипкам. Бархатные басы извлекала из черноты рояля Лора. Она не знала этого Катиного цикла и любила слушать только ее песни. В училище мало кто знал, что Катя сочиняет, а кто знал, частенько приходил в ее класс попеть, послушать, некоторые приносили скрипки, фаготы и подыгрывали ей. На последнем курсе устроили даже небольшой концерт, прямо в общежитии. Погасили свет, зажгли свечи и до глубокой ночи, завороженные, слушали, потом подарили ей корзину цветов. Не было только Родьки. Он прислал письмо, в котором сообщал о своей учебе в Московской консерватории и о том, что у него родился сын. Кате он писал: «Я скоро приеду, зайчонок, не вешай носа и готовься к диплому…»